Рейс Женева — Сантьяго занимал около 18 часов, непродолжительная пересадка в Мадриде позволила настроиться на волнительно-приятные ожидания предстоящего пути в Чили. Задуманное — сделать небольшие эскизы об идеях, что не упомянуты в подготовленных заметках к предстоящей программе, — не случилось.
Волнения минувших рождественских дней взяли своё, тринадцатичасовой сон над океаном и после него сначала показался мне хорошим знаком. Позже я пойму, что так начиналась коварная болезнь, сопровождавшая меня день за днем в Чили, отнимавшая почти все силы и приносившая внезапные вспышки острой боли, особенно в ушах.
Эскизы — заметки появлялись теперь уже не на бумаге, а возникали всполохами света в воображении. Однажды мой учитель математики, коренной житель города, страстный чтец и большой знаток его истории, а еще почетный его гражданин и ретивый опекун краеведческой традиции, пригласил меня, уже немного повзрослевшую, на экскурсию по городу. Этот опыт я с тех пор берегу и практикую повсюду, куда бы ни забросила меня судьба. Чудесный образ появления многочисленных новых измерений у объектов, с детства ставших вполне привычными. А также — неожиданная возможность встретиться лицом к лицу со своим отчасти невежеством, но, главным образом — инертностью. Инертностью в восприимчивости. Своего рода инертностью во встречах с объектами, за статичностью которых скрывается динамика событий и явлений. За неимением культуры подвижного восприятия связи объектов, событий и явлений, мы как будто лишаем себя возможности касаться глубины. Благодаря учителю-экскурсоводу я внезапно усмотрела в знакомом городе многочисленное незнакомое, заманчиво и тесно сплетающееся в узор невидимых неискушенному взгляду импульсов, которыми полнится жизнь этого старичка-города.
Когда я возвращалась в Чили спустя два года, мне казалось, что я была подготовлена лучше, чем в 2024 г., к тому, чтобы не слишком корить себя за упомянутую инертность. Я неплохо изучила работы в кинематографе, разыскала фотографа (N.Seebach), чьи фототексты о Чили кажутся мне пронзительно нежными; тексты психолога (Claudio Naranjo) стали особенно близки мне по причине близости к традиции, к которой он себя относил; тексты философов (Francisco Varela, Humberto Maturana) — источник моего вдохновения, ну а традиция антропологических исследований, проводимых в Чили исследователями из разных стран и школ — совершенно отдельное, почти запретное удовольствие. Здесь мне хочется упомянуть антрополога (Ricardo Moyano), чьи исследования я нахожу захватывающими, а самобытность — в чем-то похожую на образы Чили, создаваемые фотографом N.Seebach.
Задумываясь о поиске авторов, происходившем как многократный перебор многочисленных текстов, иногда интересных, а иногда не очень, которые помогали мне чуть глубже исследовать культуру страны, я раз за разом размышляла о паре «центр и периферия». Предположим, что в центре то, о чем мы знаем много, либо проводим много времени «с тем, что знаем», а периферия — обратное сказанному. Предположим, что центром оказывается то, что охвачено нашим вниманием, а периферией — обратное. Выходит, что:
- Чили — на несколько дней жизни нашей небольшой группы — окажется центром;
- найденная, подобранная и выбранная мной траектория текстов-исследователей о Чили становится центром, а не найденное остается на периферии;
- мотивы разговоров в общем кругу участников программы также понемногу станут центром, а не обсуждаемое навсегда останется периферией.
Размышлять о центре и периферии непременно стоит, помня о тексте Ж. Делеза и Ф. Гваттари «Ризома». «В противоположность центрированным системам, с их иерархическими коммуникациями и предустановленными связями, ризома — это ацентрированная система, неиерархическая и неозначающая, без Генерала, без организующей памяти или центрального пульта, определяющаяся только циркуляцией состояний».
Итак, в стране, расположенной на мнимой географической периферии, находится мировая столица астрономии — Атакама. По ней мы ездили часами по пути к местам, откуда совершали репетиции и вполне серьёзные восхождения. В Атакаме каждую ночь мы наблюдали некоторые очень редкие явления на Планете — сердце галактики Млечный Путь и Магеллановы облака — две небольшие галактики-спутницы нашей. И всякий мой взгляд на небо сопровождался мыслью о том, что две трети людей на Планете живут в местах, где распахнутое окно во Вселенную не содержит этого ввиду светового шума и загрязнения. Однако остается ли невидимой Вселенная для этих людей? И вот еще: оказывается ли видимой Вселенная для тех, кого от нее отделяет лишь взгляд, который стоит обратить в небо?
Многочисленные петроглифы, встречающиеся археологам и антропологам в Атакаме, часто содержат три элемента — образы человека, лам и звездного неба. Мне захотелось добавить еще один, часто встречавшийся нам на пути — золотистые кочки — paja brava, выживающие в сильнейшей инсоляции, перепадах температур, ветрах и дикой засухе. Возможно, не сохранись они, ландшафты предгорья Анд вряд ли бы открывали нам самые лучшие свои стороны — животных, фламинго, солончаки и редкие водные траншеи. Для перечисленного это растение и корм, и то, что сохраняет почву от эрозии. Совершенно периферийный, на первый взгляд, элемент, внезапно захвативший много моего внимания.
Ризома определяется лишь циркуляцией состояний системы, предполагали Ж. Делез и Ф. Гваттари. Наши перемещения по Атакаме преследовали очень конкретную цель; репетиция за репетицией приближали нескольких ребят к тому, что иногда в субкультурном сообществе называют «выход за пределы».
Моё воображение продолжало рисовать эскизы. Возможен ли «выход за пределы» собственной культуры без метода?
Я размышляла о том, что в восточноевропейской гуманитарной традиции XX века рефлексия создания текстов часто оставалась в тени. Удобный коллективный самообман о том, что тексты рождаются как бы сами собой, без прояснения их истоков и, собственно, метода. Но именно эта интеллектуальная рутина — строгость мысли и глубокое и последовательное изучение истоков, авторов и их текстов — превращает интуитивное «поговорить о том, о сём» в дисциплину. Такой уязвимый для конструктивной критики ход и принципиальная открытость позволяют состояться подлинному междисциплинарному обмену. Без неё мы рискуем остаться в плену самонадеянного невежества, выдавая отсутствие рамок за свободу, в то время как это лишь иная форма инертности. Для того чтобы встретиться с Чили, мне нужно было не «освободиться» от метода, а, напротив, опереться на него, чтобы сделать шаг за пределы привычного европейского дуализма.
Одной из основ, фундирующих европейскую культуру, является идея о том, что противоположности существуют в вечной борьбе за господство (то есть право применения власти и силы). Упомянем Гераклита, диалектику Гегеля (тезис — антитезис — синтез), Маркса; неизбежен конфликт как движущая сила и «снятие», когда его результат — противоположности стираются в «как будто новом единстве».
Оказавшись в высокогорье чилийских Анд, решительно важно было выйти за пределы своей культуры, культуры мысли. Однако как? Откуда нам взять восприимчивость к тому, что неизвестно? Здесь вспоминается известная метафора лотосов и пыли в глазах из уже индийской культуры — Маггавагги (Виная-питака) и Аячана-сутты. Будда различал тех, кто обретёт пробуждение после краткого изложения Дхармы; тех, кому нужно развёрнутое объяснение; тех, кого нужно вести через практику; и тех, кто в лучшем случае обретёт лишь словесное понимание учения.
Откуда? Прислушавшись к голосам мудрости, звучащим в текстах, доступных повсюду в мире и лишь ждущих нашего к ним обращения, стоит лишь только нашему воображению «выйти за свои пределы».
Одной из основ, фундирующих мировоззрение, существовавшее в доколониальную эпоху в Андах, является янантин (язык кечуа) — дословно, то, что включает своего спутника, то, что существует вместе со своей парой. Янантин — то, что принципиально не сфокусировано на различии, поскольку оно имеет силу «разъединения». Не стоит «разъединять», различать, для того, чтобы впоследствии через конфликт пытаться «вновь собирать воедино». Янантин — мировоззрение, в основании которого сосредоточение на качествах, которые соединяют два элемента: двух людей, два качества, двух существ, два вещества, две идеи, два сюжета, два мотива, два направления. Антоним этому — то, кому недостает своего другого, чхулья — неполное, ущербное, уязвимое и разрушительное состояние. Само существование возможно, поскольку фундируемо созависимостью, напряжением и уравновешенным обменом между полярностями. Невозможно помыслить конфликт между ними. Невозможно помыслить приведение полярностей к гармонии путем уничтожения, искажения, изменения одной из них.
Откуда и каким образом, спросим мы, сохранились эти знания в культуре, где не существовала письменность в привычном нам смысле? Неужели кипу? Такие незатейливые ниточки и узелки вмещали и продолжают в себе огромный пласт невидимого, познание которого еще лишь предстоит. У кипу, однако, имеется спутник, и вместе они образуют пару. Удивительную, надо сказать, по глубине своего замысла и красоте воплощения.
Застав астрономическое лето в Чили почти в самом начале (21.12), мы попутно вспомнили, что над Атакамой проходит тропик Козерога, солнце в зените почти точно над головой в районе между Антофагастой и Сан-Педро-де-Атакама, местом паломничества астрофотографов со всего мира, а также особенно увлеченных антропологов, ведь солнце в зените и тропик Козерога — это то, где невидимое для них находит свою пару.
Сокайре — небольшая община в районе Сан-Педро-де-Атакама, на высоте около 3300 м. Она волнует антропологов сохранившимся календарём дохристианского значения, ирригационной системой, наследующей суточное движение солнца, и особо размещёнными относительно ландшафта местами обзора неба. В этой культуре сбережена традиция взгляда, в котором человек — мера всех вещей, а именно: у человека есть место — точка отсчёта и хранилище воспоминаний; у человека есть пути — соединяющие его места; человеку доступен горизонт — линия, разделяющая небо и землю; человеку доступен зенит и антизенит — точки кульминации для наблюдения за светилами, созвездиями и тёмными областями Млечного Пути.
Сочетание перечисленных элементов позволило антропологам предположить то, что трудно помыслить из европейской традиции: время и пространство здесь не были отдельными категориями. Линия в пространстве и отрезок времени — суть одно; место в ландшафте и день в календаре — суть одно.
Однако ландшафт монументален и неподвижен, он привязан к горизонту и считывается взглядом. У этого грандиозного календаря есть спутник — кипу, верёвочная запись, портативная, соразмерная человеческому телу и читаемая кончиками пальцев. Здесь вечность гор встречается с хрупкостью нити. Одно — коллективная память земли, запечатлённая в камне; другое — живой инструмент толкователя, хранящий тепло рук. Различные во всём, они несут единое содержание: 328 священных мест на 41 радиальной линии ландшафта в точности соответствуют 328 узлов на подвесных нитях кипу. Вместе они образуют янантин — ту самую пару, где ни один из спутников не обладает полнотой в одиночестве. Их различие не порождает конфликта, оно становится условием целостности.
Началась ли эта традиция с того, что кто-то посмотрел на горы и увидел в них руку? Или с того, что кто-то завязал узелок и обнаружил в нём день? Когда однажды форма ландшафтов стала прочитываться людьми как знак, тогда дарованное природой стало превращаться в воображаемое и создаваемое человеком. Человек принимается мерой всех вещей отнюдь не потому, что ввиду господства способен через конфликт «соединить противоположности», а, возможно, потому что мы способны наблюдать, замечать, связывать, чтобы различать. Это, а не письменность, позволяло опыту и знаниям сберегаться в веках.
Радиальные линии, которые мы прокладывали в немалом количестве в самом начале лета 2026 г. в далекой Чили, особенно дороги остались мне тем, что видимое — ландшафты, береговая линия океана, регулярные занятия то в пустыне, где шумел ветер, то в прибрежном городке, где шумели автомобили, веселье застолья у океана — непрерывно перемежалось во мне с невидимым, несказанным, еще не найденным, лишь только тем, что вскоре помыслится. В этой системе нет застывшего центра и нет забытой периферии. Есть лишь циркуляция состояний, где каждый наш шаг по Атакаме был одновременно и движением по нити кипу, и прикосновением к пульсу Вселенной.